Несколько дней назад на сайте Украинского института будущего Анатолий Амелин, сооснователь и исполнительный директор оного, опубликовал исследование «Почему у Украины не вышло». В общем и целом масса правильных вещей, но в тезисах текста прозвучало следующее:
«Після завершення війни в Україні з’явиться період, коли одночасно збігаються три умови для реформ — суспільний консенсус, легітимність влади і тиск з боку ЄС. За оцінкою документа, цей період триватиме максимум 2–3 роки. Далі система повертається до попередньої рівноваги — так уже відбувалося п’ять разів за 35 років».
Перечень факторов, которые «открывают окно», мягко говоря, смущает. Особенно «легитимность власти». То есть сейчас она как бы не очень легитимна или что? Насчёт общественного консенсуса тоже не очень понятно. Судя по тому, что происходит, от консенсуса мы как раз идём в противоположном направлении. Не менее туманно звучит и про давление со стороны ЕС. На мой взгляд, ни один из факторов не является достаточным в качестве катализатора серьёзных изменений в стране.
Государственно-политическая система, которая возникла в 90-е годы, не про гуманизм, развитие и эффективность. У этой системы слабая способность к изменениям изнутри. Её операционная логика ориентирована на другие цели: на извлечение ренты, на воспроизводство патронажных сетей и на удержание контроля за ними. Модернизация внутри неё возможна, но она даётся тяжело, идёт медленно, носит частичный характер и легко откатывается назад. Как правило, реформы проходят там, где они не задевают ядро распределения ренты, и буксуют там, где задевают. Мы это видели после Майдана 2014 года: ProZorro, реформа полиции, очистка банковского сектора, децентрализация, цифровизация госуслуг. Всё это реальные изменения, а не имитация. При этом судебную реформу переписывают по третьему кругу, антикоррупционную архитектуру регулярно пытаются переподчинить, и далее по списку.
Развитие в рамках этой системы возможно прежде всего как побочный продукт внешнего давления или исторической удачи. Например, сырьевая конъюнктура первой половины нулевых, которая вместе с восстановительным ростом на недозагруженных мощностях привела к серьёзному экономическому подъёму. Рентная модель плохо приспособлена к инновационному росту, к производству продуктов с высокой добавленной стоимостью, к привлечению долгосрочных инвестиций. Она хорошо приспособлена к экстенсивной эксплуатации унаследованных активов предыдущей цивилизации и природных ресурсов. Она может адаптироваться к внешней конъюнктуре, провести точечную модернизацию в отдельных секторах. Но для системного развития у неё нет ни внутренней мотивации, ни развитых институций.
Запрос на изменение этой системы был всегда, и несколько раз под давлением общества и внешних обстоятельств открывались «окна» (оба Майдана). Последнее по времени «окно» для изменений закрылось в 2022. В начале войны возник уникальный для истории Украины консенсус между обществом и государством, которые объединились против общего врага. Саймон Шустер в книге «Шоумен» датирует начало разворота весной 2022 года: в апреле с эфира сняли три телеканала, «Еспресо», «Прямий» и «5 канал», а Офис президента заказал закрытое социологическое исследование, которое «Українська правда» описала в статье под заголовком «Политика во время войны: как Зеленский уничтожает конкурентов». Весной 2024 года, когда Шевченковский райсуд Киева закрыл производство по делу о разгоне Майдана 30 ноября 2013 года (формально по истечении сроков давности, вопреки позиции потерпевших и ходатайству прокуратуры), можно считать датой, когда система окончательно отыграла назад.
Для качественных изменений в стране нужен субъект, который имеет стратегию, ресурсы и политическую волю. На данный момент в пределах Украины такого субъекта нет. Майдан как горизонтальная сеть работает инструментом для решения краткосрочных задач и актуализируется в критических ситуациях. Собственно, именно эта форма спасла страну от оккупации весной 2022 года. Проблема в том, что после решения кризисной проблемы Майдан рассыпается. Гражданское общество Украины пока не способно создавать стабильные структуры, имеющие вышеперечисленное: стратегию, ресурсы и долгосрочную политическую волю для достижения целей.
Для формирования субъекта трансформации надо минимум пять-десять лет. Под субъектом тут имеются в виду независимые политические силы, имеющие идеологическую программу, авторитетных лидеров, интеллектуальное и медийное сопровождение, силовое крыло, сеть региональных представительств. Эти силы не должны зависеть финансово от старых олигархических групп, коими является большая часть политических проектов, занимающих места в Раде. Эти силы должны иметь поддержку широких слоёв общества и части управленческого аппарата. Почему пять-десять лет? Потому что у нас выборы в органы власти происходят раз в пять лет, а без представительства в Раде и местных органах влияние на государственную политику будет очень ограничено. Если блок прогрессивных сил сформируется к следующим выборам, то нам сильно повезёт.
И вот когда такой блок независимых партий возьмёт 30–40% мест в Раде и его представитель выиграет президентские выборы, тогда можно будет говорить об «окне возможностей». Вернее, не об окне, а о «долине смерти».
Термин «долина смерти» пришёл в теорию государственного управления из сферы инновационного бизнеса. В стартап-экономике так называют промежуток между исчерпанием начальных инвестиций и выходом на устойчивый доход. Это период, когда старые ресурсы закончились, а новые ещё не заработали в полной мере. В транзитологии та же метафора описывает государственные трансформации. Период между демонтажом старой институциональной матрицы и укоренением новой и есть та самая «долина». При транзите через которую коррупция нередко растёт, а не падает, экономика проседает, преступность увеличивается, появляется ностальгия по «сильной руке».
Ещё раз: Украина в институциональную «долину смерти» ещё не входила. Ни в 2004-м, ни в 2014-м, ни в 2022-м. Все эти даты фиксируют пики общественного запроса и фрагментарных реформ, но не вход в транзит в строгом смысле. Вход требует не только запроса снизу. Для транзита необходимы зачатки новых управленческих структур и субъект, который реализует трансформацию. Нельзя сказать, что вообще ничего не было сделано. После 2014–15 годов были проведены реформы, но зачатки новых управленческих структур существуют только в форме анклавов, не достигших критической массы; субъекта, который мог бы эти анклавы консолидировать в альтернативу существующей матрице, повторюсь, пока нет.
Исходя из вышесказанного, на текущий момент просматриваются три траектории развития событий. Они не взаимоисключающи. Третья может предшествовать первой, первая может создавать условия для второй; реальная история постсоветских транзитов чаще всего складывается из последовательности фаз разных типов, в логике, которую транзитологи называют «прерывистым равновесием». Это описывается как череда длинных периодов стагнации, прерываемых короткими кризисами с возможностью рестарта. Поэтому ниже три траектории рассматриваются как чистые типы, реализация которых на практике обычно смешана.
Первая траектория: «Коллапс»
Напряжение в обществе, вызванное долгой войной без видимой перспективы военной победы, накоплением противоречий между декларируемыми европейскими ценностями и ограничением прав и свобод, продолжает расти. Дальше, если нет позитивной тенденции на фронте в духе «мы побеждаем», может наступить аналог социального «усталостного разрушения», когда общество выглядит устойчивым до самого момента слома, потому что накопление микротрещин происходит невидимо. Далее может последовать сваливание в воронку катастрофы, которая выражается в плохо прогнозируемых формах.
К чему приводит перенапряжение общества в условиях затяжной войны, хорошо видно на примере Российской империи в 1917 году и Германской империи в 1918-м. В обоих случаях это привело к революциям и переформатированию государственно-политических систем. В России путь от революции к тоталитарному режиму оказался коротким и прямым; в Германии революция 1918 года породила Веймарскую республику. «Коллапс» в условиях внешней агрессии остаётся чрезвычайно опасным вариантом, который может привести к потере государственности.
При этом я не раз слышал от различных ЛОМов, что, мол, страна должна пройти катастрофу и тогда у неё появится шанс на «переоснование». То есть катастрофа может открыть то самое «окно возможностей» для строительства новой страны на новом фундаменте. Здесь важно различить два смысла переоснования. Первый смысл идёт из классической политической теории: «учредительный момент», при котором общество в условиях глубокого кризиса заново пересоздаёт сам базовый общественный договор на новых основаниях. Исторические примеры: Германия 1949, Япония 1947, Южная Африка 1994. Это редкий тип события, требующий совпадения нескольких условий: глубокого кризиса легитимности старого порядка, наличия субъекта трансформации с альтернативной моделью, внутреннего консенсуса о невозможности возврата к старому. В случае Германии и Японии прибавляется ещё и внешний фактор в виде оккупации.
Второй смысл слабее: перезапуск как новая конфигурация в рамках старого социального порядка, новый цикл патронажной политики с новыми лицами. Большая часть исторических случаев, которые в моменте выглядели как «переоснование», оказывались «перезапуском», как, например, постсоветская Россия после 1991 и Грузия после 2003. По сути, то, что произошло в Украине после 2014, тоже «перезапуск». Пётр Порошенко и иже с ними представляют «старый» истеблишмент, который «донецкие» во главе с Януковичем отодвинули от власти. Хотя, постойте: Порошенко успел поработать министром экономического развития и торговли в правительстве Азарова при Януковиче, с марта по декабрь 2012 года, за год с небольшим до Майдана.
Впрочем, это не важно. Важно то, что возможность полноценного переоснования при катастрофическом сценарии следует рассматривать как редкое событие, а не как один из нормальных исходов. Без сложившегося субъекта трансформации катастрофа даёт перезапуск старой системы, только с новыми лицами. Поэтому в наших текущих условиях катастрофический сценарий в худшем случае закончится частичной или полной оккупацией страны, в лучшем случае возвращением старых знакомых во властные коридоры.
Вторая траектория: «Путь через долину»
Вторая траектория возможна при условии снижения военного давления до уровня, допускающего разморозку внутренней политической жизни, и одновременного снижения внутреннего напряжения в обществе. При позитивной динамике в следующие несколько лет начнут образовываться политические партии и независимые от международных грантов организации из числа ветеранов войны, волонтёров и активистов. Этот период будет временем формирования того самого субъекта модернизации, который сможет вызреть в лучшем случае ко вторым послевоенным выборам.
Причём вызревать новые силы будут не в тепличных условиях. Формирующимся силам придётся вступить в жёсткую конкуренцию со старыми политпроектами и управленческой матрицей. Это будет не просто борьба новых партий со старыми. Это будет борьба за саму модель политического действия. Старая модель: партия как оболочка финансово-промышленной группы, ресурсы из ренты, медиа из олигархических холдингов, кадры через клиентелистские сети. Новая модель: партия как объединение граждан с общей повесткой, ресурсы через мелкое финансирование и членские взносы, медиа через социальные сети и независимые проекты, кадры через горизонтальные сети.
Новые силы будут находиться в худших стартовых условиях по всем параметрам, кроме одного, и это легитимность. У них не будет равнозначного количества ресурсов, медиа, силовиков, кадровых сетей. Только запрос общества и моральный авторитет тех, кто прошёл через войну и волонтёрство. Этого в принципе может быть достаточно, но требует длинного горизонта и удачного стечения обстоятельств. В любом случае, учитывая традиции нашей политической культуры, борьба будет грязной и кровавой.
Не забываем, что всё это будет происходить в контексте послевоенного восстановления страны. Важный момент, который надо держать в уме: реконструкция в условиях действующей управленческой матрицы скорее воспроизводит её в новых формах, чем демонтирует. Говоря проще, многомиллиардные потоки на восстановление страны станут новым источником ренты и скорее укрепят существующую систему ресурсно.
Впрочем, мы рассматриваем положительный сценарий. Допустим, что всё прошло более-менее успешно. После вызревания этих сил и их вхождения в органы центральной и местной власти начнётся транзит через «долину смерти».
Сколько это занимает времени
Здесь стоит остановиться подробнее, потому что цифры часто называют навскидку, а разброс между историческими случаями огромен: от восьми лет до четверти века. Важно понимать, от чего этот разброс зависит.
Сначала о том, как вообще считать. Начало транзита обычно датируют моментом, когда старый режим утрачивает монополию на власть, а не моментом, когда он окончательно уходит. Окончанием считается консолидация, и у неё есть несколько общепринятых маркеров. Первый: мирная передача власти оппозиции по итогам выборов, а затем ещё одна в обратную сторону. В литературе это называют тестом двух передач власти по критерию Хантингтона. Второй: вывод силовиков из политики и утрата военными права вето. Третий: принятие конституции, которая не переписывается под каждого следующего лидера. Четвёртый, для Европы, это членство в ЕС и НАТО как внешний якорь необратимости.
Португалия. «Революция гвоздик» произошла в апреле 1974. Дальше два года турбулентности, попытка левого переворота, конституция 1976 года, но с Советом революции, за которым сохранялось право вето. Военных окончательно вывели из политики только конституционной ревизией 1982 года, в ЕС (тогда ещё ЕЭС) страна вступила в 1986. Итого от 8 до 12 лет в зависимости от выбранного маркера.
Испания. Франко умер в ноябре 1975. Закон о политической реформе приняли в 1976, первые свободные выборы прошли в июне 1977, конституцию утвердили в декабре 1978. Ключевым моментом стал провал путча Техеро в феврале 1981: армия попыталась вернуться в политику и проиграла. Победа PSOE в октябре 1982 дала ту самую первую мирную передачу власти вчерашней оппозиции, в ЕС Испания вошла в 1986. Итого 7–11 лет. Это один из самых быстрых транзитов в истории, и Испанию обычно приводят как исключение, а не как норму.
Польша. Переговоры власти и «Солидарности» за круглым столом шли с февраля по апрель 1989 и закончились договорённостью о выборах, где треть мест в Сейме разыгрывалась на конкурентной основе. В июне оппозиция выиграла всё, что было можно выиграть, в сентябре сформировали правительство Мазовецкого. При этом Ярузельский оставался президентом до декабря 1990, то есть передача власти была растянутой и договорной. Первые полностью свободные президентские выборы состоялись в декабре 1990, парламентские в 1991. Конституцию приняли в 1997, в НАТО страна вошла в 1999, в ЕС в 2004. Итого от 8 до 15 лет.
Южная Корея. Июньское восстание 1987 года и прямые президентские выборы в декабре того же года, на которых, к слову, победил преемник военного режима Ро Дэ У. Первый гражданский президент Ким Ён Сам пришёл только в 1993, суд над двумя бывшими президентами-генералами состоялся в 1996, первая передача власти оппозиции в лице Ким Дэ Чжуна произошла в 1998. Итого 10–13 лет, и всё это без внешнего якоря вроде ЕС, зато при быстром экономическом росте.
Тайвань. Военное положение отменили в 1987, первые прямые президентские выборы прошли в 1996, первая смена правящей партии произошла в 2000. Итого около 13 лет.
Чили. Плебисцит 1988, выборы 1989, в марте 1990 пост занял президент Эйлвин. Но Пиночет оставался главкомом сухопутных войск до 1998, затем стал пожизненным сенатором; в конституции сохранялись назначаемые сенаторы и биноминальная избирательная система, встроенная в пользу правых. Назначаемых сенаторов убрали реформой 2005 года, биноминальную систему только в 2015-м. Итого от 15 до 25 лет, самый длинный случай в этом ряду, и именно потому, что старая элита сохранила институционально закреплённое право вето.
Румыния и Болгария дают пример медленного и незавершённого варианта. Отсчёт у обеих идёт с 1989 года: в ноябре в Болгарии ушёл Живков, в декабре в Румынии пал Чаушеску. В ЕС они вступили в 2007-м, то есть через восемнадцать лет, но вошли с механизмом мониторинга по верховенству права, который сняли только в 2023-м. Тридцать четыре года, и всё ещё с оговорками.
Что из этого следует? Разброс составляет от 8 до 25 лет, среднее по успешным случаям около 12–15. Быстрее идут те, где сошлись три условия: старая элита не сохранила институциональных механизмов для наложения вето, есть сильный внешний якорь и есть экономический рост, который оплачивает издержки перехода. Медленнее там, где старый режим уходил договорным путём и оставлял себе гарантии. Испания и Португалия быстрые в том числе потому, что перспектива ЕС была прямой и близкой; Чили медленное потому, что Пиночет ушёл, а его конституция осталась.
Теперь про Украину. У нас есть сильный внешний якорь в виде переговоров о вступлении в ЕС, и это единственный фактор, который работает на ускорение. Против работают три вещи: война и её последствия, отсутствие сложившегося субъекта трансформации на момент старта и то, что послевоенное восстановление создаёт новый ресурс для старой системы. Поэтому реалистичная оценка для украинского случая лежит ближе к верхней части диапазона: пятнадцать-двадцать лет от момента реального входа в транзит, а не от сегодняшнего дня. И это при условии, что вход вообще состоится.
Третья траектория: «Серая зона»
Старая система устоит, новые силы либо не возникнут, либо будут слишком слабы. Транзит не начнётся или застрянет в серой зоне. Тут есть не очень утешительная оценка. Томас Каротерс в статье «Конец транзитной парадигмы» (2002) писал, что из примерно ста стран, считавшихся «транзитными», явно движутся к работающей демократии или сохраняют позитивную динамику не более двадцати. Остальные либо откатились, либо застряли в том, что он назвал «серой зоной». Это экспертная оценка, а не строгая статистика, и это срез начала нулевых. Но за прошедшие двадцать с лишним лет она скорее ухудшилась, чем улучшилась.
Стивен Левицкий и Лукан Уэй описали один из самых распространённых режимов внутри этой зоны и назвали его «конкурентным авторитаризмом». Внешне такая система сохраняет признаки демократии (выборы, парламент, прессу), и конкуренция в ней реальна: оппозиция может бороться и даже побеждать, но поле игры систематически перекошено в пользу действующей власти. Это не переходное состояние на пути к чему-то, а устойчивый тип порядка, способный воспроизводиться десятилетиями.
Исторические аналогии: постсоветская Россия 2000-х, Турция 2010-х, Венгрия 2010-х, Сербия после Милошевича до конца 2010-х, Молдова до 2020-х, Грузия после 2012 года. В этом сценарии страна не распадается, но и не модернизируется. Она медленно деградирует, теряя кадры через эмиграцию и накапливая демографические, экономические, инфраструктурные проблемы, которые в какой-то момент срабатывают как триггер либо для первой траектории («Коллапс»), либо для попытки выхода во вторую («Путь через долину»). Внешне в режиме застревания страна выглядит как функциональное государство: проводятся выборы, работают суды, действуют международные программы помощи, существует частный сектор. Внутренне это устойчивая ловушка, в которой каждое следующее десятилетие сужает пространство возможностей.
В таком состоянии страна может пребывать десятилетиями. Сербия провела в нём почти двадцать лет после падения Милошевича. Молдова примерно столько же, и её выход из серой зоны в начале 2020-х до сих пор нельзя считать необратимым. Грузия после реформ Саакашвили выглядела историей успеха, но с 2012 года планомерно скатывается обратно. Общее у всех случаев выхода одно: он происходил при сочетании внешнего давления и смены политического поколения, а не сам по себе.
Неутешительный факт: «Серая зона» не исключительный исход, а статистическая норма. Для Украины базовое допущение должно состоять не в том, что транзит произойдёт и нужно лишь определить его темпы, а в том, что транзит может вообще не начаться, и удерживание условий для его начала составляет самостоятельную задачу, не сводящуюся к ожиданию, а подразумевающую активную работу.
Подводя итог
Итого: если мы не свалимся в «Коллапс», то «окно возможностей» для начала транзита откроется в лучшем случае через пять лет после первых послевоенных выборов. То есть на вторых послевоенных выборах и в случае формирования новых политических сил. Скорее всего, нас ждёт пять-десять лет «Серой зоны», во время которой, в лучшем случае, можно будет рассчитывать на какие-то локальные успехи в критически важных отраслях, скажем, в ВПК и энергетике. А сам путь через «долину», если мы в неё войдём, займёт ещё пятнадцать-двадцать лет, и он тоже не будет простым.
Правда, здесь у меня есть надежда на то, что та группировка правящего класса, что придёт к власти на первых выборах, всё же начнёт реформы. Запрос на перемены был со времени обретения независимости. Несколько лет войны стали для десятков миллионов людей тяжёлым испытанием. Если не будет кардинальных сдвигов, то эти миллионы начнут задаваться простым вопросом: «ради чего были эти жертвы?». Если «не за то стоял Майдан» может сказать несколько тысяч человек, то под обстрелами, без света, воды и тепла сидели все. Война, так или иначе, коснулась всех. Да, можно игнорировать этот запрос или имитировать реформы, но ничем хорошим это не закончится.
Напоследок хочу сказать, что в материале совсем не был рассмотрен внешний контур, но текст и так получился довольно объёмным. С другой стороны, говорить там особо не о чем, поскольку кроме сценария «Гондор-Тортуга» на следующие 20–25 лет нам ничего больше не светит.
